Александр (mr_aug) wrote,
Александр
mr_aug

Category:

Звезда

В спорах Мамочкина с Аникановым - то веселых, то яростных спорах по
любому поводу: о преимуществах керченской селедки перед иркутским омулем, о
сравнительных качествах немецкого и советского автоматов, о том, сумасшедший
ли Гитлер или просто сволочь, и о сроках открытия второго фронта - Мамочкин
был нападающей стороной, а Аниканов, хитро щуря умнейшие маленькие глазки,
добродушно, но едко оборонялся, повергая Мамочкина в ярость своим
спокойствием.
Мамочкина, с его несдержанностью бузотера и неврастеника, раздражали
аникановская деревенская солидность и добродушие. К раздражению
примешивалось чувство тайной зависти. У Аниканова был орден, а у него только
медаль; к Аниканову командир относился почти как к равному, а к нему почти
как ко всем остальным. Все это уязвляло Мамочкина. Он утешал себя тем, что
Аниканов - партиец и поэтому, дескать, пользуется особым доверием, но в душе
он сам восхищался хладнокровным мужеством Аниканова. Смелость же Мамочкина
была зачастую позерством, нуждалась в беспрестанном подстегивании самолюбия,
и он понимал это. Самолюбия у Мамочкина было хоть отбавляй, за ним
утвердилась слава хорошего разведчика, и он действительно участвовал во
многих славных делах, где первую роль играл все-таки Аниканов.
Зато в перерывах между боевыми заданиями Мамочкин умел показать товар
лицом. Молодые разведчики, еще не бывшие в деле, восхищались им. Он щеголял
в широченных шароварах и хромовых желтых сапожках, ворот его гимнастерки был
всегда расстегнут, а черный чуб своевольно выбивался из-под кубанки с
ярко-зеленым верхом. Куда было до него массивному, широколицему и
простоватому Аниканову!
Происхождение и довоенное бытие каждого из них - колхозная хватка
сибиряка Аниканова, сметливость и точный расчет металлиста Марченко,
портовая бесшабашность Мамочкина - все это наложило свой отпечаток на их
поведение и нрав, но прошлое уже казалось чрезвычайно далеким. Не зная,
сколько еще продлится война, они ушли в нее с головой. Война стала для них
бытом и этот взвод - единственной семьей.
Семья! Это была странная семья, члены которой не слишком долго
наслаждались совместной жизнью. Одни отправлялись в госпиталь, другие - еще
дальше, туда, откуда никто не возвращается. Была у нее своя небольшая, но
яркая история, передаваемая из "поколения" в "поколение". Кое-кто помнил,
как во взводе впервые появился Аниканов. Долгое время он не участвовал в
деле - никто из старших не решался брать его с собой. Правда, огромная
физическая сила сибиряка была большим достоинством,- он свободно мог сгрести
в охапку и придушить, если понадобится, даже двоих. Однако Аниканов был так
огромен и тяжел, что разведчики боялись: а что если его убьют или ранят?
Попробуй вытащи такого из огня. Напрасно он упрашивал и клялся, что, если
его ранят, он сам доползет, а убьют: "Черт с вами, бросайте меня, что мне
немец, мертвому-то, сделает!" И только сравнительно недавно, когда пришел к
ним новый командир, лейтенант Травкин, сменивший раненого лейтенанта
Скворцова, положение изменилось.
Травкин в первый же поиск взял с собой Аниканова. И "эта громадина"
сгреб здоровенного немца так ловко, что остальные разведчики и охнуть не
успели. Он действовал быстро и бесшумно, как огромная кошка. Даже Травкин с
трудом поверил, что в плащ-палатке Аниканова бьется полузадушенный немец,
"язык",- мечта дивизии на протяжении целого месяца.
В другой раз Аниканов вместе с сержантом Марченко захватил немецкого
капитана, при этом Марченко был ранен в ногу, и Аниканову пришлось тащить
немца и Марченко вместе, нежно прижимая товарища и врага друг к другу и
боясь повредить обоих в равной степени.


****

Травкину он носил яства из своего никому не ведомого источника не
потому, что хотел задобрить командира. Разбираясь в людях, Мамочкин понимал,
что добиться таким путем от лейтенанта каких-то там льгот или поблажек
невозможно: Травкин ел гусей, даже не замечая толком, что он ест. Мамочкин
"покровительствовал" Травкину потому, что любил его. Любил именно за те
качества, каких не хватало ему самому: за самозабвенное отношение к делу и
за абсолютное бескорыстие. Он с удивлением наблюдал, с какой точностью
Травкин делит получаемую водку, себе наливая меньше, чем всем остальным.
Отдыхал он тоже меньше всех. Мамочкин не мог этого понять. Он чувствовал,
что лейтенант правильно и хорошо поступает, но прекрасно знал, что на месте
командира действовал бы далеко не так.

****

Но больней всего другого его уязвил небывалый случай с новичком
Феоктистовым, высоким красивым парнем откуда-то из-под Казани.
В то утро шел дождь, и Травкин решил дать отдых развeдчикам. Он вышел
из овина и направился к блиндажу Барашкина, где переводчик Левин давал ему
уроки немецкого языка. В кустарнике возле мельницы он увидел Феоктистова.
Высокий, ладно скроенный Феоктистов лежал на траве, голый по пояс, под
проливньм дождем. Травкин удивленно спросил, что это значит. Феоктистов,
вскочив, смущенно ответил:
- Принимаю, товарищ лейтенант, холодные ванны... Так я и дома делал.
Но этой же ночью, во время занятий по бесшумному ползанью, Феоктистов
сильно закашлялся. Сначала Травкин не обратил внимания на это, но затем,
когда Феоктистов раскашлялся снова, лейтенант все понял. Феоктистов нарочно
старался простудиться. Из рассказов старых разведчиков он, конечно, знал,
что человека, страдающего кашлем, на задание не возьмут, так как кашель
может выдать всю группу немцам.
Травкин никогда в своей короткой жизни не испытывал такого страшного
приступа ярости. Ему стоило большого усилия воли не пристрелить этого
высокого, красивого, испуганного мерзавца тут же при лунном свете, на глазах
у недоумевающих разведчиков.
- Так вот что за холодные ванны, подлый трус! На следующий день
Феоктистова отчислили. Вспомнив этот случай, Травкин и теперь не мог
избавиться от чувства гадливости.

****

Здесь собрались молодые командиры взводов, только что окончившие где-то
в тылу военные училища и прибывшие на фронт. Это были младшие лейтенанты,
одетые во все новое, обутые в кирзовые сапоги с широченными голенищами.
Они встретили его уважительным молчанием, прервав шумный разговор. Сев
за столик, Травкин чувствовал на себе любопытные взгляды молодых офицеров и
думал о них.
Жизненная задача этих молодых людей часто оказывается необычайно
краткой. Они растут, учатся, надеются, испытывают обычные горести и радости,
порой для того, чтобы в одно туманное утро, успев только поднять своих людей
в атаку, пасть на влажную землю и не встать более. Иногда бойцы даже не
могут помянуть их добрым словом: знакомство было слишком кратковременным и
черты характера остались неизвестными. Какое под этой гимнастеркой билось
сердце? Что творилось за этим юным лбом?
Травкин, будучи примерно одних лет с ними, чувствовал себя гораздо
старше. Ему приятно было сознавать, что он немало уже сделал. Погибни он,
бойцы будут горевать, его помянет даже командир дивизии. "И эта девушка,-
подумал он вдруг,- эта Катя".
Так он,- сам, быть может, накануне собственной гибели,- с чувством
превосходства и снисходительной жалости наблюдал за молодыми лейтенантами.
Один из них, юноша с большими голубыми глазами, восторженно глядевшими
на Травкина, особенно понравился ему. Встретив взгляд Травкина, он робко
сказал:
- Возьмите меня с собой. Я с удовольствием пойду в разведку.
Так он и сказал: "с удовольствием". Травкин улыбнулся.
- Ладно, я попрошу начальника штаба дивизии, чтобы вас пустили со мной.
У меня людей маловато.
Придя в штаб дивизии, он действительно обратился к подполковнику
Галиеву с этой просьбой. Галиев согласился и велел позвонить об этом в полк.
Так в овине поселился младший лейтенант Мещерский - стройный
голубоглазый двадцатилетний мальчик в широченных кирзовых сапогах.
Мещерский занимался ревностно, находя во всем, что делал, почти детское
удовольствие. Он ползал до изнеможения, храбро лез в студеный ручей и целыми
ночами готов был слушать бесконечные рассказы о боевых делах взвода.
Мещерский все больше нравился Травкину, и он, одобрительно глядя на
голубоглазого юношу, думал:
"Это будет орел..."

****

Надев маскировочный халат, крепко завязав все шнурки - у щиколоток, на
животе, под подбородком и на затылке, разведчик отрешается от житейской
суеты, от великого и от малого. Разведчик уже не принадлежит ни самому себе,
ни своим начальникам, ни своим воспоминаниям. Он подвязывает к поясу гранаты
и нож, кладет за пазуху пистолет. Так он отказывается от всех человеческих
установлений, ставит себя вне закона, полагаясь отныне только на себя. Он
отдает старшине все свои документы, письма, фотографии, ордена и медали,
парторгу - свой партийный или комсомольский билет. Так он отказывается от
своего прошлого и будущего, храня все это только в сердце своем.
Он не имеет имени, как лесная птица. Он вполне мог бы отказаться и от
членораздельной речи, ограничившись птичьим свистом для подачи сигналов
товарищам. Он срастается с полями, лесами, оврагами, становится духом этих
пространств - духом опасным, подстерегающим, в глубине своего мозга
вынашивающим одну мысль: свою задачу.
Так начинается древняя игра, в которой действующих лиц только двое:
человек и смерть.

****

Километра полтора ползли они чуть ли не по спящим немцам. На ходу
выработалась определенная тактика. Как только поблизости показывался патруль
или просто бредущие по своим делам солдаты, разведчики ложились на землю. Их
даже два раза освещали фонарем, но принимали, как Травкин и предполагал, за
своих. Так они, ползая, притворяясь спящими немцами и снова ползая,
выбрались из леса, и на опушке их застал этот туманный рассвет.
Тут случилось нечто страшное. Они буквально напоролись на трех немцев,
на трех неспавших немцев. Эти трое полулежали на грузовой автомашине и,
кутаясь в одеяла, разговаривали между собой. Один из них, случайно бросив
взгляд на ближнюю опушку, остолбенел. По тропе, совершенно бесшумно и не
глядя по сторонам, какой-то странной печальной чередой шли семь необычно
одетых людей,- не людей, а семь теней в зеленых балахонах, со смертельно
серьезными, до жути бледными, почти зелеными лицами.
Нездешний вид этих зеленых теней, а может быть, неясные очертания их
фигур в утреннем тумане произвели на немца впечатление чего-то нереального,
колдовского. Он сразу даже не подумал о русских, не связал это видение с
мыслью о противнике.
- Grune Gespenster,- испуганно пробормотал он,- зеленые призраки...
Если бы Травкин или кто-нибудь из его людей сделали хоть малейшее
движение удивления или испуга, хоть малейшую попытку к нападению или защите,
немцы, вероятно, подняли бы тревогу, и эта туманная лесная опушка
превратилась бы в арену короткой и кровавой схватки, где все преимущества
были на стороне многочисленных врагов. Спасло Травкина его хладнокровие. Он
моментально рассудил, что, пока его видят только три немца, ему нет никакого
расчета первому лезть в драку, а достигнув ближайшей рощи, где немцев, быть
может, нет, он имеет шанс спастись даже в том случае, если эти трое поднимут
запоздалую тревогу. Бежать он тоже не решился. Он скорее инстинктом, чем
разумом, понял, что бежать нельзя, как нельзя бежать от собаки: она сразу
поймет твой страх и подымет оглушительный лай.
Разведчики прошли ровным, неспешным шагом мимо оторопевших немцев.
Скрывшись в роще, Травкин лихорадочно осмотрелся, оглянулся и побежал. Они
быстро перебежали рощу, очутились на лугу и, вспугнув болотных птиц,
углубились в следующую рощу. Здесь они отдышались. Аниканов, пошныряв
кругом, установил, что немцев не видно. Обессиленные, они уселись на траву,
закурили, и Травкин впервые со вчерашнего вечера открыл рот:
- Чуть не попались.
И улыбнулся. Ему трудно было говорить, язык не поворачивался,- так
отвык он разговаривать за эту ночь.

****

Травкин еще и еще раз всматривался в лица товарищей. Это были уже не
подчиненные, а товарищи, от каждого из них зависела жизнь всех остальных, и
он, командир, ощущал их уже не чужими, отличными от него людьми, а частями
своего собственного тела. Если на Земле он мог предоставить им право жить
своей отдельной жизнью, иметь свои слабости, то здесь, на этой одинокой
Звезде, они и он составляли одно целое.
Травкин был доволен собой,- собой, увеличенным в семь раз.

****

Вскоре из ворот вышли трое. Один из них, самый высокий, приложил руку к
козырьку фуражки и стал медленно удаляться от дома. Поднявшись на пригорок,
он повернулся к оставшимся у калитки, махнул им рукой и быстро пошел по
проселочной дороге. В этот момент Травкин заметил ранец на спине немца и
белую повязку на его левой руке.
Мысль о том, что этого немца следует захватить, пришла Травкину сразу.
Эта была даже не мысль, а импульс воли, который появляется у любого
разведчика при одном лишь взгляде па всякого немца. А затем Травкин
неожиданно понял, какая связъ между забинтованной рукой этого немца и
ночными воплями, испугавшими разведчиков. Дом на озере служил госпиталем.
Длинный немец, шагающий по проселку, выписан из госпиталя и направляется в
свою часть. Этого немца искать никто не будет.
Аниканов и Мамочкин не спали. Подойдя к ним и указывая рукой на
мелькнувшую среди редких деревьев долговязую фигуру, Травкин сказал:
- Этого фрица нужно взять.
Оба были удивлены. Лейтенант, обычно такой осторожный, приказывает
взять немца среди бела дня. Тогда Травкин, показывая на дом, пояснил:
- Там госпиталь.
Они заметили мелькнувшую на солнце белую повязку на руке немца и тогда
поняли.
Разбудили спящих разведчиков и пошли в лес наперерез немцу. Он шагал,
насвистывая песенку и, видимо, наслаждаясь весенним утром. Все оказалось
чрезвычайно просто. Маленький Голубь, берущий "языка" впервые, был даже
разочарован. Он сам не успел и пальцем коснуться фрица. Того скрутили,
заткнули ему рот пилоткой и потащили, прежде чем страшно взволнованный
Голубь успел опомниться.
В поросшей орешником ложбине немец лежал острым, как будто чуть
вытянутым носом кверху. Вынули пилотку из его рта. Немец застонал. Травкин
спросил, твердо, по-русски выговаривая слова:
- Zu welchem Truppenteil gehoren Siе?
- 131 Infanterie-Division, Pionier-Companiе,- ответил немец.
Это была известная разведчикам пехотная дивизия, стоящая на переднем
крае.
Травкин присмотрелся к пленнику. То был молодой человек лет двадцати
пяти, белесый, с водянистыми голубоватыми глазами, типичными для немецких
лиц.
Пристально глядя в эти водянистые глаза, Травкин задал следующий
вопрос:
- Наben Sie hier SS-Leute gesehen?
-- О, jа,- ответил немец, как будто даже обрадованный своей
осведомленностью и уже смелей глядя на окружающих его русских.- Еinе gаnzе
Меngе, uberall.
-Wаs sind dаs fur Тruрреnteilе? - спросил Травкин.
- Diе Раnzerdivision "Wiking". Еinе sehr beruhmtе, starke Division
Нimmlers Еlitе.
- А...- произнес Травкин.
Разведчики поняли, что лейтенанту удалось узнать что-то весьма важное.
Хотя состава дивизии "Викинг" и цели ее сосредоточения немец не знал,
Травкин оценил все значение добытых им данных. Он почти с симпатией смотрел
теперь на этого долговязого немца и просматривал его бумаги. А немец, глядя
на молодого человека, русского, с чуть печальными глазами, вдруг
почувствовал надежду: неужели этот славный юноша прикажет его убить?
Травкин оторвал глаза от солдатской книжки немца и вспомнил, что немца
надо кончать. Пленный, как бы поняв его мысль, вдруг задрожал и сказал,
вкладывая в свои слова боль шую силу:
- Неrr Коmmunist, Каmerad, iсh bin Аrbeiter. Schauen Siе meine Наndе
аn. Glаubеn Sie mir, ich schworе bin kein Nazi. Вin selbst Аrbeiter und
Аrbeitersohn .
Аниканов примерно понял сказанное немцем. Он знал слово "арбайтер".
- Вот он показывает свои мозолистые руки и говорит: я, дeскать,
рабочий,- задумчиво сказал Аниканов.- Значит, знает, что у нас уважают
рабочего человека, знает, с кем воюет, и воюет же все-таки...
Травкин с младенческих лет был воспитан в любви и уважении к рабочим
людям, но этого наборщика из Лейпцига надо было убить.
Немец почувствовал и эту жалость и эту непреклонность в глазах
Травкина. То был неглупый немец: будучи наборщиком, он прочитал немало умных
книг и понимал, что за люди стоят перед ним. И он зарыдал, увидев смерть в
образе этого юного красавца лешего, с большими жалостливыми и непреклонными
глазами.

****

В конце следующего дня, когда группенфюрер лег отдыхать после обеда,
его разбудил сильный телефонный звонок.
Капитан Вернер сообщал о только что разыгравшемся бое взвода солдат с
"зелеными призраками". Взвод этот под командой унтерштурмфюрера*
Альтепберга, прочесывая согласно приказу командира дивизии окружающую
местность, набрел на одинокий сарай на опушке леса. Несколько человек вошли
в сарай, но там никого не оказалось. Однако благодаря бдительности
унтерштурмфюрера "зеленые призраки" были обнаружены на чердаке сарая. Да,
они находились там. К сожалению, им удалось, забросав взвод Альтепберга
ручными гранатами и уничтожив самого унтерштурмфюрера и семерых солдат,
убежать. Но, во-первых, все находящиеся в том районе части подняты по
тревоге и началась настоящая травля "зеленых призраков", которая, надо
надеяться, окончится их поимкой или уничтожением; во-вторых, один из этих
бандитов попал в руки солдат. Нет, не живой, а убитый, к сожалению.
Не ответив на приветствия, Гилле молча подошел к убитому врагу. Это был
молодой русский, не старше двадцати трех лет, с прямыми льняными волосами и
большими, широко открытыми мертвыми глазами, спокойно глядящими на господина
группенфюрера. Под зеленой одеждой ("боевая летняя форма советских
разведчиков",- определил группенфюрер) была надета выцветшая красноармейская
гимнастерка с погонами советского младшего сержанта.
Неподалеку, положенные рядом, как в строю, со сложенными крест-накрест
руками, лежали восемь эсэсовцев. Поморщившись, господин группенфюрер
подумал, что пятеро из этих восьми - низкорослые, щуплые... И это солдаты
Черного корпуса - СС!..

****

Звуки погони раздались совсем рядом. Разведчики притаились. С грохотом
пронеслись мимо два броневика. Потом стало тихо, и люди пошли дальше.
Впереди темнела массивная фигура Аниканова. Раздвигая могучими плечами ветки
деревьев, он медленно шел вперед, огромным усилием воли отгоняя от себя
туман полузабытья, одолевавший его.
И может быть, только он, во всеоружии своего жизненного опыта,
догадывался, что наступившая тишина обманчива. Правда, он не знал, что весь
разведывательный отряд эсэсовской дивизии "Викинг", передовые роты
подходящей ускоренным маршем 342-й гренадерской дивизии и тыловые части
131-й пехотной дивизии подняты на ноги в погоне за ними; он не знал, что
телефоны неустанно звонят, что рации непрерывно разговаривают жестким
шифрованным языком, но он чувствовал, что вокруг них все уже и уже
стягивается петля огромной облавы.
Они шли, обессиленные, и не знали, дойдут ли. Но не это уже было важно.
Важно было то, что сосредоточившаяся в этих лесах, чтобы нанести удар
исподтишка по советским войскам, отборная дивизия с грозным именем "Викинг"
обречена на гибель. И машины, и танки, и бронетранспортеры, и тот эсэсовец с
грозно поблескивающим пенсне, и те немцы в подводе с живой свиньей, и все
эти немцы вообще - жрущие, горланящие, загадившие окружающие леса, все эти
Гилле, Мюлленкампы, Гаргайсы, все эти карьеристы и каратели, вешатели и
убийцы - идут по лесным дорогам прямо к своей гибели, и смерть опускает уже
на все эти пятнадцать тысяч голов свою карающую руку.

Tags: book
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 5 comments